пожалте чуть свет снова в рассадник. А оттуда в поле. Туда хорошо—отец сажал меня на ослицу. Возвращение тоже сносно—опять верхом. Но рассаживать табак было невыносимо.
Раз по дороге в поле встретился нам знакомый табаковод. Тоже верхом на ишаке. Поравнявшись с нами, скомандовал своему: «Чуш!» Слез с огромного вьючного
седла, доходившего ослу до живота, поздоровался:
— В добрый час, ходжа.
— Спасибо! И тебе того же!
— Одолжи огоньку, ходжа, трут, что ли, отсырел, не знаю. От самого Хаскёя высекал, высекал — никак не высеку.
Гляжу, под пышными усами торчит у него толстая, как свеча, самокрутка, до половины изжеванная. Не попадись мы ему навстречу, высекать бы ему огонь до самого города. Отец вынул огниво, раздул фитиль, дал ему прикурить. Тог затянулся раз-другой, выпустил клубы дыма. Дернул за уздечку — его ишак принялся обхаживать пашу ослицу. Провел рукой по груди—хорошо, мол. Улыбнулся:
— И ты, видать, табачком занялся, ходжа?
— Э, что делать! Говоря!, хорошие деньги приносит.